Тревожный вечер Алисы
Мы с Михаилом и нашей малюткой Алисой возвращались поздно вечером от его сестры Татьяны. Хотя на улице было тепло, в моей душе, Людмилы, клубилось беспокойство. Наша четырехлетняя Алисочка, обычно резвая и говорливая, весь вечер вела себя странно — сидела тихо, почти не притронулась к угощению и смотрела в пол. Я старалась отвлечься, но сердце матери не обманешь: с моей девочкой что-то было не так.
С Михаилом мы живем душа в душу уже семь лет, а Алиса — наше счастье. Она всегда была как солнечный зайчик — бойкая, любознательная, с огоньком в глазах. Воскресные посиделки у Татьяны стали нашей доброй традицией. Татьяна души не чает в племяннице, всегда печет для нее любимые ватрушки, а ее дети, наши крестники, носятся с Алисой, как с дорогой гостьей. Но в тот день все было не так. Девочка отказалась от игр, даже не взглянула на сладкий пирог и не улыбнулась шуткам тети. Я заметила это за столом, но решила не придавать значения — может, просто утомилась?
В машине по дороге домой я не выдержала и прошептала Михаилу: «Миша, ты видел, какая Алиса сегодня? Будто и не с нами вовсе». Он лишь развел руками: «Люда, может, перегуляла? Дети — то ветер, то тучи». Но я видела, что и он встревожен, хоть и старался не показывать. Алиса сидела сзади, прижимая к груди старого мишку Тошу, и молчала. Я погладила ее по волосам: «Алисушка, что стряслось, родная? Ты скажи маме». Она лишь покачала головой и уткнулась в окно. Сердце мое ныло.
Весь вечер у Татьяны я ломала голову — что могло расстроить дочку? Может, ребята задели? Но крестники были с ней нежны, играли, как всегда. Или подслушала что? Татьяна жаловалась на тяготы в аптеке, но говорили мы вполголоса, чтобы дети не слышали. А может, съела что-то не то? Перебирала в памяти все блюда: селедку под шубой, драники, тот самый пирог с вишней. Нет, все было свежее, я сама пробовала. Так в чем же дело?
Дома я уложила Алису в кровать, но она долго ворочалась. Я сидела рядом, напевая «Спи, моя радость, усни», и чувствовала, как подступают слезы. Материнское чутье шептало: что-то неладно. Когда девочка наконец уснула, я вышла к Михаилу, который безучастно переключал каналы. «Миш, — сказала я, — завтра к врачу. Это не пустяки, она не в себе». Он вздохнул: «Люд, ты вечно делаешь из мухи слона. Может, просто не выспалась?» Но я-то видела — и он сомневается.
Я легла, но мысли не давали покоя. А вдруг это не просто детские капризы? Может, заболела? Вспомнила, как зимой она схватила грипп, но тогда была вялой, а не такой замкнутой. Или дело в садике? Алиса обожает «Солнышко», но что, если кто-то обидел? Перебирала последние дни: вчера она смеялась, рисовала мне ромашки, а сегодня — будто не та.
Утром я решила поговорить. Алиса проснулась чуть живее, но улыбки все не было. Я обняла ее: «Родная, скажи маме правду. Что тебя гложет?» Она задумалась, потом прошептала: «Мама, а вы с папой не будете кричать, как тетя Таня?» Я остолбенела. Татьяна? Мы с Михаилом никогда не ссорились при ней, но вчера Татьяна громко ругалась с мужем по телефону. Неужели Алиса услышала и испугалась?
Я прижала ее к себе: «Голубка, мы с папой тебя очень любим и не будем ссориться. Тетя Таня просто устала, у нее свои заботы». Алиса кивнула, но в глазах еще читались сомнения. Мы с Михаилом поговорили, и он согласился: нужно бережнее выбирать слова при ней. «Люда, — сказал он, — она у нас чуткая, как струна. Нужно чаще говорить по душам». Я кивнула, но тревога не унималась.
Теперь я слежу за каждым ее взглядом. Решили проводить больше времени вместе — играть, обсуждать ее переживания. Позвонила Татьяне, та ахнула: «Людмила, я и не думала, что она услышит! Прости!» Я не сержусь, но теперь знаю: дети замечают все, даже то, что нам кажется ерундой. Алиса понемногу оттаивает — вчера даже рассмеялась, когда Михаил катал ее на спине. Но где-то внутри все равно колет. Быть матерью — значит трепетать вечно, не так ли? Но ради ее смеха я готова на все.