**Дневник Анастасии.**
В нашем маленьком городке под Нижним Новгородом, где деревянные дома с резными наличниками хранят вековые сплетни, моя жизнь превратилась в бесконечную каторгу. Свекровь, Валентина Степановна, души не чает в сыне, а я, Настя, стала для неё чем-то вроде дворовой девки. Выйдя замуж за любимого, я и не подозревала, что меня ждёт ад в чужой семье, где я — чужая.
Валентине Степановне всего 55, но она ведёт себя, как последняя барыня. Её покойный муж был заведующим в районе, и она с молодости привыкла жить в достатке — ни разу даже пальцем о палец не ударила. А их сын, мой муж Владимир, — её единственный смысл жизни. Она носилась с ним, как с писаной торбой: покупала дорогие игрушки, выполняла каждый каприз, даже шнурки ему завязывала. И вот теперь это легло на мои плечи.
Когда мы с Владимиром поженились, я была на седьмом небе. Он казался сильным, надёжным, работал инженером на заводе. Мы переехали в его родительский дом — старую, но просторную усадьбу — думая, что это ненадолго. Но вскоре поняла: вырваться отсюда будет сложно. Свекровь сразу дала понять, кто здесь хозяйка.
«Настенька, убери за Володей тарелки, он уставший», — говорит она, пока мой муж развалился на диване. «Настенька, свари ему борщ, он любит покислее». Я пытаюсь вставить слово: «Валентина Степановна, я ведь тоже работаю в школе, у меня своя нагрузка». Но она лишь хмыкает: «Бабьи дела — не работа, а мужчина должен отдыхать». Больнее всего, что Владимир молчит, будто так и надо.
Он вырос, как тепличный цветок, и не способен даже яичницу пожарить. Если прошу его помочь, он удивлённо смотрит: «А мама справлялась». Свекровь тут же подливает масла в огонь: «У тебя руки не из того места растут, невестка». Я будто прозрачная, будто мои старания никому не нужны.
А потом я забеременела. Наивно думала, что свекровь сбавит обороты. Но нет. «Я сама до последнего дня стирала и убирала, — заявляет она. — Нечего размякать». И требует, чтобы я продолжала бегать по дому, пока она пьёт чай с соседками. Владимир лишь повторяет: «Мама правду говорит». Я плачу ночами — любовь к нему тает, как снег в апреле.
Однажды меня прорвало. После того как свекровь обозвала мой суп «помоями», а Владимир промолчал, я собрала вещи и ушла к подруге. «Хватит! — крикнула я. — Или ты становишься мужем, или я больше не вернусь!» Валентина Степановна лишь усмехнулась: «Женим на другой». Но слова Володи добили: «Вернись, маме одной тяжело». Он переживал не за меня.
Подруга — умная женщина — посоветовала дать ему выбор: либо мы снимаем квартиру и живём отдельно, либо развод. Владимир замялся, видно было — боится мать. А та, узнав, завопила: «Ты хочешь оставить его без наследства?!» Её жадность и власть над сыном душат меня.
Теперь я в тупике. Беременность — не время для скандалов, но я не хочу, чтобы мой ребёнок рос в доме, где мать унижают. Люблю ли я Володю? Да. Но он — тень своей матери. Этот дом, полный старинной мебели и фарфора, стал для меня клеткой.
Каждый вечер я спрашиваю себя: бороться или уйти? Соседки шепчут — Валентина Степановна и до меня ломала невесток. Но я не хочу сдаваться. Хочу, чтобы меня уважали. Хочу, чтобы мой муж был мужчиной, а не маменькиным сынком.
А пока я пишу эти строки и понимаю: если он не сделает выбор, мне придётся уйти. Даже если сердце разорвётся.