Её зависть разбила мою жизнь вдребезги — да кому такое счастье нужно!
Меня зовут Геннадий Соколов, и живу я в небольшом городке Звенигороде, что притулился среди подмосковных лесов. Много лет назад моя жизнь пошла под откос, и всё из-за одной женщины, чья зависть словно ржавчина разъела всё, что мне было дорого. До сих пор по ночам просыпаюсь в поту, будто слышу отголоски тех дней, и думаю: за что, ну за что мне такая участь?
Всё началось, когда устроился сантехником в местную школу. Там я и встретил Надежду — уборщицу, мать-одиночку с дочкой Светой. Она была тихоней, с потухшими глазами, но где-то глубоко в них теплилась искорка добра. Сближались мы медленно — сначала просто кивали друг другу, потом заговорили о жизни. Со временем я перебрался к ним. По вечерам ходили в магазин, вместе варили борщ, я чинил кран, она штопала носки. Стали семьёй — не по бумажке, а по душе. На работе никто не догадывался о наших отношениях, хотя коллеги замечали, как Надя преобразилась: заулыбалась, будто сбросила мешок с плеч. Но она молчала, не выносила счастье на люди.
Через полгода она проговорилась напарнице, Галине. Я с первого взгляда почуял в ней что-то липучее, гадкое. Галя была женщиной с ненасытным взглядом — муж с зарплатой, любовник с машиной, а ей всё мало. На чужую радость она смотрела с такой завистью, что аж слюна капала. Не понимаю: чего ей не хватало? У Нади-то жизнь — не сахар. Но Гале мало было завидовать — ей нужно было нас сломать. И, чёрт подери, у неё получилось.
Она начала закидывать удочки: то нарочно задевала, то намекала на «серьёзный разговор». Я мог бы клюнуть — видная женщина, — но с Надей мы дали друг другу слово. Да и зачем мне другие, если рядом та, с кем я — как дома? Надя была золото — тёплая, верная, родная. Но Галка не успокаивалась. Она то шептала Наде про мои «измены», то подбрасывала мне «случайные» намёки. Из-за неё мы ругались так, что стены дрожали. В один прекрасный день я не выдержал: после скандала хлопнул дверью и ушёл в свою однокомнатную. Глупая гордость не давала вернуться. На работе мы встречались, я скучал до боли, но делал вид, что мне всё равно.
Галя тут же воспользовалась моментом. Вертелась вокруг, как голодный кот вокруг селёдки. На корпоративе по поводу юбилея завуча и вовсе потеряла берега — обнималась, шепталась, а Надя стояла в сторонке, сжимая стакан так, что вот-вот треснет. Я отшил Галку и ушёл. А наутро Света слегла — температура под сорок. Надя с ней в больницу. Коллеги шептались: ночами у дочки, днём — на работе. Я не выдержал — представил, как ей тяжело, и пришёл. Стал дежурить у Светки, которая уже звала меня папой. Болезнь дочки нас снова сблизила, и однажды Надя, глядя мне в глаза, сказала: «Давай распишемся». Я готов был обнять весь мир.
Свадьбу назначили через месяц. Раздали коллегам конфеты — все радовались, кроме Гали. Её лицо перекосилось, будто она лимон разгрызла, и она задумала пакость. В школе собирали на экскурсию. Вдруг часть денег пропала, и — о чудо! — нашлась в шкафчике Нади. Я сразу смекнул: дело Галиных рук. Она подставила мою любимую, зная, что Надя не выдержит позора — паникует, расплачется. Я не мог этого допустить. Сказал, что это я стащил и подбросил к ней, мол, знал, что её не заподозрят. Надя смотрела на меня, как на умалишённого, но я стоял на своём. Меня осудили, посадили. Ради них я взял вину на себя.
В колонии она навещала меня — раз, другой. Спрашивала, зачем я так, где правда. Глаза её умоляли, но я молчал. Не хотел, чтобы она винила себя. Потом перестала приходить. Сердце рвалось на части, но я смирился: может, так лучше. А потом правда всплыла. Галю поймали на краже в другом месте, и все её «подвиги» вылезли наружу. Слухи дошли до Нади, и она собралась ко мне — сказать, что верит, что жалеет… Но судьба решила иначе. Автобус, в котором она ехала, попал в аварию. Надя погибла сразу. Моя любовь, моя жизнь — конец. Света осталась сиротой.
Теперь я на свободе, но внутри — пустыня. Я виню себя каждый день. Раскрой я тогда Галину подлость — может, всё сложилось бы иначе. Её зависть сожрала мою семью, моё будущее. Никто не заслужил такой доли — ни я, ни Надя, ни бедная Светка, оставшаяся совсем одна. Хожу по Звенигороду, а перед глазами — её улыбка, её смех. Всё могло быть иначе, если бы не эта проклятая зависть, что разлучила нас навсегда.