Горькая правда: я люблю сноху больше, чем родного сына!
Меня зовут Галина Соколова, и живу я в тихом городке Торжок, где старинные домики приютились среди могучих дубов. Хочется выговориться, выплеснуть то, что годами копилось в душе, но вслух сказать не могу. Может, хоть так станет легче. Звучит безумно, но моя привязанность к снохе растёт, а сын вызывает во мне всё больше раздражения. Он неплохо обращается с Катей, но его присутствие рядом с ней буквально выводит меня из себя.
Всё изменилось, когда родился мой внук Ваня. Мой сын, Дмитрий, был в командировке в другом городе, и мне довелось первой взять малыша на руки, ухаживать за Катей и ребёнком в первые дни после роддома. Катя была измученной, слабой, а я вдруг вспомнила навыки, которыми владела много лет назад, и с лёгкостью взяла на себя все хлопоты. Мы с ней и Ваней стали одной семьёй — тихая, уютная жизнь, где я чувствовала себя необходимой, нужной. Но когда вернулся Дмитрий, вместо радости в душе поднялась буря. Наш покой рухнул. Я видела, как он обнимает Катю, целует её и сына, и внутри всё клокотало — так хотелось оттолкнуть его, прогнать подальше.
Я не могла принять его возвращение. Чтобы он меньше бывал дома, придумывала дела: «Сходи за хлебом», «Отведи холодильник в мастерскую — вдруг сломается», «Найди именно эту смесь, другую не бери». Хваталась за любой повод, лишь бы он ушёл. И до сих пор, когда он уезжает на работу, я вздыхаю с облегчением, будто избавилась от незваного гостя. В эти минуты я готовлю Кате её любимые сырники с вареньем и жду, когда она выйдет на кухню с Ваней на руках. Сердце замирает от умиления — они словно сошли с русской лубочной картинки: мать и дитя, светлые, нежные, как Богородица с младенцем.
Шесть лет назад я похоронила мужа, три года назад ушла на пенсию. Все мои дни и мысли теперь — для них, для Кати и Вани. Они стали моей вселенной. Я перестала ходить к подругам, отказалась от посиделок с соседками — зачем, если могу гулять с Катей в парке, болтать с ней, пока внук спит в коляске, наслаждаться её обществом? Дома с радостью беру на себя стирку, готовку, уборку — лишь бы она отдохнула. Её благодарный взгляд греет душу, как весеннее солнце.
Но всё рушится, когда вечером домой возвращается Дмитрий. Давление подскакивает, в груди клокочет злость. Он вылитый отец — человек, которого я ненавидела всей душой. Те же жесты, тот же голос, даже смех — как отголосок прошлого, которое хотелось забыть. Говорят, сыновья похожи на матерей, но мой — копия отца, до мурашек, до боли. А когда он обнимает Катю, шепчет ей что-то, я отворачиваюсь, потому что внутри кричит: «Не трогай её!» Может, это жестоко, но его присутствие — как нож в сердце.
Пожелав им спокойной ночи, ухожу в свою комнату — она рядом со спальней. Ложусь, но сна нет. Прислушиваюсь к каждому шороху за стеной, гадая, что там происходит. Это сводит с ума, но мысль о том, что утром снова увижу Катю, успокаивает, как бальзам. Раньше я не знала таких чувств. Что со мной? Себя не узнаю.
Иногда спрашиваю: почему так? Почему сын, которого растила, стал чужим, а сноха — родной? Помню, как впервые взяла Ваню на руки, как Катя смотрела на меня с доверием — и сердце растаяло. Дмитрий — не плохой муж или отец. Но каждый его взгляд, каждое прикосновение к ней отзывается во мне горечью. Может, я ревную? Может, в ней вижу дочь, которой у меня не было, а в нём — тень прошлого, от которой бежала? Не знаю.
Эти чувства рвут душу. Днём я вся в заботах о Кате и Ване, а ночью лежу без сна, борясь с собой. Не могу признаться никому — ни подругам, ни родне. Что подумают? Сочтут сумасшедшей? Пишу это, чтобы выплеснуть боль, облегчить душу. Катя — моя отрада, мой свет, а Дмитрий — чёрная туча, что заслоняет его. И не знаю, как жить дальше, как примирить эту странную, почти грешную любовь к снохе и отвращение к сыну. Это мой крест, и несу я его в одиночестве.