**Лето, перевернувшее мою жизнь**
— Я уезжаю к Дмитрию! — объявила я, захлопывая чемодан. Мать, стоя в дверях, покраснела от злости.
— Шалава! Чтоб ноги твоей тут не было, когда приползёшь с животом! — кричала она, пнув чемодан, будто он был во всём виноват.
«Странно, — мелькнуло у меня в голове, — а ведь ты сама всё время твердила о внуках…»
Мне было двадцать три, и я рвалась на волю. Жалость к матери глодала меня изнутри, но её тотальный контроль душил сильнее. Хотелось жить без вечных упрёков, без её вездесущего «я лучше знаю». Теперь я — предательница, бросившая родную мать ради мужа.
Она осталась одна. Её энергия, привыкшая командовать и опекать, теперь билась в пустоте. Пыталась лезть с советами к соседям, но те, как и я, хлопали дверью. Мать стала сдавать — то сердце прихватит, то давление подскочит. Её звонки звучали как намёки на тоску, трубка падала со стуком после каждого разговора, а в прихожей пахло корвалолом. Я велась на эти манипуляции, и моя новая жизнь с Димой омрачалась её вечным нытьём.
Решил: маме нужен кто-то, кто займёт её время. Кто-то, кто будет «мозги ей выносить», как я до замужества.
— Завтра едем на рынок за котёнком для мамы, — заявил я Диме за ужином.
Он лишь крякнул, уплетая мой борщ. Дима с восемнадцати жил один, питался пельменями и дошираком, заработав язву к двадцати пяти. Когда я появилась в его жизни с супами и пирогами, он соглашался на всё, лишь бы я не переставала готовить.
—
Утром мы поехали на рынок в соседний городок. Павильон встретил нас гулом и смесью запахов — навоз, шерсть, пыль. Голова закружилась. Сначала думал, что от голода — сидел на дурацкой диете, заменяя обед кефиром. Но быстро понял: дело не в еде. Меня давила тоска, исходившая от животных. Они скулили, мяукали, пищали, умоляли взять их. Их глаза, полные надежды, смотрели прямо в душу.
В кошках я не разбирался. Хотелось чего-то пушистого, ушастого, пятнистого, но в то же время гладкого, как сфинкс. Бред, конечно. Голова кружилась всё сильнее. Хотелось распахнуть все клетки и закричать: «Бегите, пока можете!» Но я лишь брёл между рядами, чувствуя на себе взгляды обречённых.
— Пошли отсюда, — прошептал я Диме.
— Без кота? — удивился он.
— Ладно… возьми вон того, — ткнул пальцем в первого попавшегося.
На меня уставилась потрёпанная морда с выражением «Ну и чего тебе?». Идеально для мамы. Будет с кем сражаться, и её энергия найдёт выход.
— Сколько? — спросил я у продавца.
— Десять тысяч.
— Чего?! — чуть не поперхнулся.
— Это же невская маскарадная! — гордо заявил он.
Я не знал, что это за порода, но звучало дорого. Глянул на Димку. Мы, вчерашние студенты, только начали работать. Зарплаты хватало на еду, квартплату и редкие посиделки в кабаке. Десять тысяч — это мой зимний пуховик, на который копили. Без него — в чём по улице ходить? В коте?
— Берём, — вдруг выпалил я, удивив и себя, и Димку.
— Дороговато, — пробурчал он.
— На любви не экономят! — отрезал я.
— Любовь даром даётся, — хмыкнул Дима. — Дворовых котят можно любить не меньше…
— Это породистый кот с документами! — подхватил продавец.
— Да, с документами! — поддакнул я.
— И кому ты их покажешь? Маминым курам на даче?
Я надулся. Дима был прав, и это бесило. Развернулся и пошёл к выходу. Тут из-под прилавка выскочил котёнок — серый, лохматый, с огромными глазами, полными страха. Подхватил его, оглядываясь:
— Чей?
— Безродный. Чесоточный. Выкинь за забор, — махнул рукой продавец.
Дима посмотрел на котёнка.
— Если честно, вот такого я и представлял для твоей мамы.
— Почему?
— Он выживет в любой передряге. Закалённый.
Посмотрел на друга, он кивнул. Молча пошли к машине. Котёнок прижался ко мне, лихорадочно вылизывая лапы. Он мне нравился, несмотря на свою неказистость.
— К маме? — спросил Дима.
— Нет, сначала надо в порядок привести. Вымыть, причесать. Сейчас он на подарок не тянет.
—
Дома выяснилось, что котёнок — девочка. Настоящая разбойница. За день она ободрала обои, устроила лежбище на Димином свитере, порвала мои носки и устроила цирк, прыгая по шкафам. Отвели к ветеринару, сделали прививки, вымыли, надели ошейник от блох.
За неделю она превратилась в пушистую бестию. Жрала, урча, как трактор, гоняла клубок, ластилась, жевала мои волосы, спала на спине, подставляя пузо. Худая, почти невесомая, она умещалась на ладони. Назвали её Маркиза — за барские замашки.
Пришло время везти её маме. Я предупредил её о сюрпризе. Но мы всё откладывали. Голова снова гудела — будь оно неладно, это дурацкое голодание! Маркиза носилась по квартире, не подозревая, что её ждёт новая хозяйка.
Наконец собрались.
— Лови её, — буркнул Дима. Он не хотел участвовать в этом «предательстве».
Выйдя на июльский пекло, сели в раскалённую машину. Маркиза тяжело дышала, уставилась на нас своими глазищами и плюхнулась на спину, подставив живот.
— Жарко тебе, Маркиза, в такой шубе? — потрепал я её за ухо.
— Скажем маме, что это порода такая — сибирская, кусачая, — попытался пошутить Дима.
Но нам было не до смеха. Я посмотрел на него, он кивнул. Вышли из машины и вернулись домой. Без слов поняли друг друга.
— Маме найдём другого…
Маркиза торчала у меня из-под мышки, оглядывая мир, даже не догадываясь, что только что обрела дом.
—
Теперь Маркизе десятьМаркиза до сих пор живёт с нами, греет ноги зимой, ворует колбасу со стола и научила нас главному — иногда самое ценное приходит в жизни бесплатно и в облезлой шкурке.