Последний рассвет
Ночь медленно уступала место холодному утру, будто нехотя отпуская свои тени. Евдокия сидела у гроба мужа, не сомкнув глаз всю ночь. Воспоминания о прожитых годах с Николаем, как старые киноленты, прокручивались перед ней — любовь, боль, тихие радости. Они вместе перешагнули порог старости, но теперь он ушел первым.
— Коля, семьдесят восемь — не возраст, мог бы еще пожить, кабы не эта хворь, — шептала Евдокия, на два года его моложе.
— Хороший ты был, отец, муж верный, — вслух говорила она, глядя на его лицо, которое при свете утра стало виднее, чем при мерцании свечи. — Сколько раз мог свернуть, да ни разу не оступился… Эх, пролетело всё, как один миг.
Всю ночь память терзала её, будто листала книгу их жизни — пятьдесят пять лет вместе, взлётов и падений. Перед смертью Николай твердил:
— Дуся, Господь за грехи казнит. Жил не так, думал не так…
Но Евдокия, смахивая слёзы, успокаивала:
— Не терзай себя, Коля. Жизнь прожил честно. Не пил, не гулял, нас с Машкой любил. Какие грехи?
Он замолкал, доверяя её словам.
На кухне хлопотала их дочь, Мария, приехавшая из Екатеринбурга. Муж у неё давно ушел, а дочь, внучка Евдокии, недавно родила второго, потому не смогла приехать.
Мария — единственная выжившая дочь. Двое других умерли в младенчестве. Как берегла её Евдокия, как молилась! Но после школы Маша огорошила:
— Мам, пап, уеду в город. Не могу в деревне оставаться.
— Поезжай, — тут же согласился Николай.
Евдокия всплакнула:
— Как же без тебя?
Но муж строго посмотрел:
— Не держи, Дуся. Пусть свою дорогу ищет. Не её дело коров доить.
Мария уехала, выучилась на бухгалтера, вышла замуж, но в родной дом не вернулась.
Старики жили вдвоём, работали в колхозе, без ссор. Летом брали внучку, но та выросла, и визиты стали редкостью.
— Помнишь, как внучка на покосе с нами была? — улыбнулась Евдокия. — Визжала, когда Коля её в речку заносил, плавать учил. И ведь научил…
— О чём, мам? — тихо спросила Мария.
— Да так… Присядь, доча, попрощаемся с отцом, пока люди не пришли. Все его уважали, никто зла от него не видел.
Дочь обняла мать.
— Как хорошо, что ты на него похожа, — вздохнула Евдокия. — Лицо его забудется, а ты — будто он передо мной.
— Мам, расскажи, как вы с папой познакомились?
— Ох, странная история… Увидел — и будто прикипел.
— Где это было?
— Работала в колхозе, на ферме. Отправили меня в Екатеринбург на слёт передовиков. Дали грамоту, часики — крохотные, золотые. В деревне таких ни у кого! После экскурсии повели в столовую. Там он и заметил меня. Высокий, статный, но рубаха мятая — видно, холостяк.
Когда вышла, услышала сзади:
— Возьми меня с собой. Николаем звать. А тебя?
— Евдокия, — строго ответила. — Ты ж не знаешь, где я живу. Городской, променяешь город на деревню?
— Променяю, Дуся. Мне терять-то что? — и с тех пор звал её только Дусей.
Приехали в деревню, и он сразу к её родителям:
— Здравствуйте, руки вашей дочери прошу. Ничего у меня нет — ни дома, ни скотины. Только сердце.
Отец хмыкнул:
— Тебя, Дуся, на слёт послали, а ты жениха привезла?
Сыграли свадьбу скромную, по-деревенски. Жили просто, но счастливо. Люди шептались:
— Вот Дуська мужика отхватила! Да долго ли?
Но Николай не давал повода. Любил только её.
Однажды на покосе к нему пристала Зинка — местная вдова, ветреная да бойкая.
— Коль, вечером за сараем жду, — шептала она.
Но он лишь улыбнулся жене:
— У меня есть за кем смотреть.
— Вот какая любовь была, доча, — закончила Евдокия.
В старости Николай ослеп на один глаз. Как-то зимой поехал в райцентр, а на обратном пути — метель.
— Всю ночь не спала, — вспоминала Евдокия. — Под утро стук в дверь. Открываю — сугроб стоит, а из-под снега голос: «Бабушка, это какая деревня?» Коля мой, пешком шёл! Как не сбился — ума не приложу.
Мать и дочь сидели, обнявшись, у гроба. Односельчане уже подходили прощаться.
После похорон Мария уехала. Евдокия осталась одна. В тишине дома ей чудилось, будто Николай ещё здесь — вот-вот заскрипит половица, зашумит на кухне.
— Не оставит он меня надолго, — думала она. — Придёт. Знает, как мне без него…