Ве́ра терпеть не могла пьяниц.
Это была не просто неприязнь — ненависть разливалась по жилам, сжимала горло, стоило ей увидеть нетвёрдую походку или мутный взгляд. Всё началось с детства. Каждый вечер был испытанием: мать приходила поздно, шатаясь, то ругалась сама с собой, то рыдала в подушку. А однажды Вера нашла её у подъезда — словно брошенную тряпичную куклу, в грязи, с распущенными волосами. Ей было семь, но она уже понимала — так не должно быть.
В школе смеялись. «Твоя мамашка опять бухает?» — дразнили одноклассники. Вера стискивала зубы, но по ночам плакала в подушку, пока все спали. Дом перестал быть уютным. Везде — крошки, пыль, пустые бутылки. Она пыталась убирать, но сил не хватало. Иногда ночью раздавался звон разбитого стекла или глухой удар. Вера замирала под одеялом, боялась пошевелиться.
Самый страшный день она запомнила навсегда. Вернувшись из школы, увидела перевёрнутую мебель, осколки тарелок, а на полу — мать, хрипящую в луже водки. Вера тогда поклялась: её дети никогда не узнают такого стыда.
Годы прошли. Она вышла замуж, родила сына Са́шу и сделала всё, чтобы его детство было другим — тёплым, светлым. Но тень прошлого не отпускала. Каждый раз, видя пьяного, она вспоминала тот запах, тот страх.
А её мать, Гали́на Серге́евна, доживала свои дни в одиночестве. Она знала — Вера её ненавидит. Разговаривали редко, да и то сквозь зубы. Галина понимала: заслужила. Иногда ей снилось, как могло бы быть, если бы не бутылка. Но просыпалась она всегда одинаково — с трясущимися руками, головной болью и пустотой внутри.
— Всё ради неё старалась, а она… Бросила, сволочь! — бормотала Галина, с трудом поднимаясь с кровати. — Надо в соцзащиту пойти, пусть заставят помогать!
Но в глубине души она знала: никто не вернёт ей дочь. Прошлое не исправить.
*Иногда, чтобы не повторить чужую ошибку, нужно просто помнить, во что она обошлась.*