«Ты что, своего же кровь от крови на улицу выставить собралась?!» — мать смотрела на меня с таким укором, будто мы бросили родного человека в лютый мороз.
Семейным бурям нет числа. Одни — как летний дождь, быстро забываются, другие — как трещина в стене, растёт с каждым днём. Наша семья из Ижевска не избежала этой участи.
Мою мать, Людмилу Петровну, до сих пор корёжит от гнева: мы с мужем отказались пустить в нашу квартиру младшего брата Вадима и его юную жену. Просто так. Без копейки, без договора, «ненадолго, пока не встанут на ноги». Вот только «ненадолго» у них всегда превращается в годы, а эта квартира — наш заработок, на неё мы гасим ипотеку. Да и жилье на мужа записано, ведь это он, в отличие от брата, пашет как вол, а не ждёт манны небесной.
Но для мамы важнее всего «кровные узы», а значит, мы «обязаны».
Отца не стало, когда мне было тринадцать, а Вадимку только-только в школу отправили. Оба горевали, но мама почему-то решила, что тяжелее всех ему. С тех пор он стал для неё фарфоровой куклой: ни тарелки помыть, ни пыль стереть — «он же ещё дитя». А я постарше — значит, тащи всё на себе.
Я взрослела не по годам. Стирка, готовка, уборка. Собралась в институт — мама упёрлась: «Ты и так дома всем заправляешь, какая ещё учёба?» Пришлось подрабатывать: днём — пары, ночью — бар в гостинице. Мама ворчала, но деньги брала. И с каждой купленной мной вещью вздыхала: «Разбазариваешь!» Любую попытку съехать называла «ножом в спину».
Потом я встретила Дмитрия. Старше на четыре года, инженер, твёрдый как камень. Год встречались, потом обручились. Сняли двушку на окраине. С роднёй жить не хотели — оба мечтали о своём гнёздышке. Я устроилась в контору, и мы копили. На его зарплату жили, моя шла на ипотеку.
А потом умер его отец. Свекровь сникла. У неё была сестра в Сочи, и та позвала её пожить у моря, отвлечься. Осталась трёшка в центре. Мы предложили: давай сдавать, а деньги тебе — на жизнь, на отдых. Следили за жильцами строго. Всё честно.
Прошло четыре года. Свекровь расцвела, возвращаться не спешила. Мы с Димой продолжали копить и платить. И тогда она сказала: «Оформлю квартиру на Диму. Вы заслужили. Вам с малышом будет легче». Мы расплакались.
А теперь — самое главное. Мой брат Вадик к тому времени женился. Девчонка — восемнадцать, на пятом месяце. Жили у мамы — в одной комнате, в вечных скандалах. Невестка маме не нравилась, но выставить боялась. И тут она узнаёт, что квартира теперь наша.
И Людмила Петровна, будто по щелчку, является к нам с «гостинцами», пирогом и слащавой улыбкой:
— Какие вы у меня умнички! А я вот подумала… Может, пустите Вадика с Иринкой к себе? Ненадолго. Всё равно ведь пустует. Вам-то не жалко?
Я сдержалась. Но внутри всё вскипело.
— Мама, квартира сдаётся. На эти деньги мы платим ипотеку. Это не прихоть — это выживание. Мы не можем её освободить, — говорю.
А мама — в слёзы:
— Ты хочешь, чтобы родной брат по чужим углам скитался? Я тебя растила, всё для тебя, а ты вот как! Дима же добряк, он не откажет…
Дима промолчал. Я взяла слово:
— Мама, ты всю жизнь носилась с Вадимом. Он не работал, не учился, ни за что не отвечал. Теперь у него ребёнок, а он даже комнату снять не может. Это не наша вина. Это твой выбор. Ты воспитала человека, который привык, что за него всё решают. А мы с Димой вкалываем. Жалеешь — сама и помогай. У нас своя семья. И свои правила.
Мама встала, молча собрала пирог в пакет и ушла. С тех пор не звонит. На сообщения отвечает сухо, в гости не зовёт.
А я сижу и думаю: что было бы, согласись мы? Жильцы съехали бы, начались бы «мы ненадолго», потом «ребёнку садик нужен», потом «рано ещё», потом «мы тут как свои»… А мы бы остались с долгами и разбитыми мечтами.
Нет. Мы поступили правильно. Суть семьи не в том, чтобы покрывать чужую лень. Пусть мама обижается. Это её выбор. А у нас — своя дорога. И мы её никому не отдадим.