Кошмар в родных стенах: Как тётя едва не разбила нашу семью
Меня зовут Аксинья. Мы с мужем Дмитрием начинали с самого низа, уехав из глухого села под Саратовом в шумный Екатеринбург. Сквозь съёмные углы, каторжную работу и вечную нехватку денег мы пробились к своему углу, взяв кредит. Дети — сын Елисей и дочь Аграфена — росли, и хоть жили мы туго, но душа радовалась. А потом моя тётя, Агафья Степановна, попросилась к нам «на недельку». Её приезд обернулся такой канителью, что едва не разлучил нас навсегда и оставил зарубку на сердце.
Всё началось там, в глуши, где мы с Дмитрием и выросли. После венчания решили — хватит мыкаться, пора в город. Сперва ютились в каморке, пахали с утра до ночи, чтобы хоть как-то протянуть. Со временем скопили на залог, взяли ссуду. Родились дети — Елисей да Аграфена. Жили небогато, но по-своему счастливо. Родня из села то и дело наведывалась, и мы, как могли, встречали их хлебосольно. Но всему есть мера, и тётка Агафья перешла все границы.
Агафья Степановна, матушкина двоюродная сестра, вдруг позвонила с нежданной просьбой. Решила, видите ли, в город перебраться — новую жизнь начать. «Аксинья, пусти переночевать на пару ночей? Устроюсь на работу, квартиру сыщу, не обременю», — твердила она. Мы с Дмитрием, хоть и устали от вечных гостей, отказать не смогли. Думали, ненадолго, вот-вот уедет. Как же мы заблуждались!
Первые дни — тишь да гладь. Тётя вставала с петухами, уходила «по объявлениям», к сумеркам возвращалась. Мы её кормили, обогревали. Но через неделю всё переменилось. Агафья Степановна будто приросла к дивану. Включит телеящик — и лежит, как барин на печи. Целыми днями уплетала наши запасы, смотрела мыльницы, даже ложку за собой не мыла. Я не выдержала: «Тётя, ну как с работой-то?»
Ответ меня огорошил: «Да где там, Аксинья! Хорошего места не сыщешь, а за копейки — не дура горбатиться. Я своё в колхозе отпахала!» Я онемела. Выходит, она и не собиралась искать работу! Ведёт себя, будто у неё тут полные права. Стала указывать, что стряпать: «Аксинья, купи свининки, а не эту костлявую требуху!» — кричала с дивана. Я молчала, кулаки сжимая, лишь бы мира в избе не нарушать.
Но последней соломинкой стало её обращение с Аграфеной. Как-то дочь со школы пришла, усталая, а тётка тут как тут: «Груня, сбегай за хлебушком!» У меня в глазах потемнело. «Тётя, сама бы сходила! Дочь только с уроков!» — вырвалось у меня. Агафья Степановна вспылила: «Баловница у тебя! Лентяйка! Не хочет — сама шевелись!» Тут уж я не сдержалась — голос задрожал, сердце заходилось.
Дмитрий, услышав перепалку, пошёл багровый. Молча собрал тёткины пожитки, выставил у порога: «Агафья Степановна, извольте съезжать. Сию минуту». Та ещё пыталась кричать, что мы «неблагодарные хамы», но муж стоял на своём. Уехала она, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали. А мы остались в гробовой тишине, будто после бури.
Но Агафья Степановна не просто уехала — она подняла всю деревню на уши. Обошла всех родных, распуская слухи, что мы «сердце каменное имеем». Теперь в селе на нас косится вся родня, письма не пишут, в гости не зовут. Всё ждёшь — вот-вот опять позвонит, опять начнётся. Но теперь я знаю твёрдо: наша изба — наша крепость, и никому не позволю разрушить наше счастье. Хоть порви со всеми. Разве не заслужили мы спокойной жизни?