Моя мать, именующая себя тонкой натурой, витает в облаках собственных фантазий. Она мнит себя художницей, окутанной ореолом избранности, и свысока взирает на тех, кто не соответствует её представлениям о прекрасном. Мой супруг Дмитрий стал для неё воплощением всего, что ей претит: он не носит парадные костюмы, не восторгается её мазнёй и, по её словам, «позорит» нашу фамилию. Из-за этого она вычеркнула нас из своей жизни, запретив появляться на семейных сборищах в Зареченске. Но я не намерена предавать мужа ради её капризов.
Мать всегда грезила, чтобы наша семья считалась «необыкновенной». Отец в молодости играл в городском оркестре, мать величает себя творческой личностью, а сестра Светлана до сих пор «находится в поисках», хотя перевалило за тридцать. Я же, отучившись в музыкалке, так и не влилась в их «богемный круг». Мать сокрушалась, что во мне нет божьей искры, и я росла с чувством, что не оправдала её чаяний. Но мне чужды их призрачные идеалы — я живу настоящей жизнью.
Со стороны наша семья, пожалуй, выглядит утончённой. Но это обман. Мать так и не снискала славы художницы — её холсты пылятся без покупателей. Она преподаёт рисование в школе, а свои «творения» раздаёт родне, которая вешает их из вежливости. Её «искусство» — это нелепые кляксы, которые она accompanies выдуманными историями о душевных терзаниях. «Так оно обретает ценность», — уверяет она. Но я вижу правду: её занятия — просто забава, не более.
Мать возомнила себя знатоком изящного. Она верховодит, кто достоин её общества, а кто — нет. Мой Дмитрий, по её разумению, — «неотёсанный работяга». Он не носит пиджаки, предпочитая простые рубахи и сапоги. Работает кузнецом, и его ладони вечно в закалке. Но он искусник в своём деле, к нему идут толпой, и мы живём в достатке. Мать же видит лишь «засаленные сапоги» и равнодушие к её малеванию.
Когда мы с Дмитрием только сошлись, мать позвала нас на именины. Он явился в отглаженной рубахе и новых брюках — всё чинно, благородно. Но мать встретила его с презрительной гримасой, будто он пришёл прямо из кузни.
— Неужто трудно было надеть сюртук? — прошипела она, закатив глаза.
— Ты не говорила о нарядах! — вспыхнула я.
— Это само собой разумеется! — отрезала она.
Зато зять Светланы явился во фраке, произнёс витиеватый тост, и мать растаяла. Мы высидели час и ушли, не в силах терпеть её высокомерные взгляды. Наутро она позвонила и вынесла приговор:
— Больше не являйся с этим мужем на наши праздники. Вы портите впечатление.
Я остолбенела. Она предлагала приходить одной, без Дмитрия. Это был плевок в душу. Либо мы вместе, либо никак. Мы с мужем порешили: хватит с нас этих «аристократических» посиделок.
Оба. Звонила, уговаривала явиться без него, но я стояла насмерть. Тогда она пошла в атаку:
— Ты губишь нашу семью из-за этого мужиковины! Он тебе не пара! Ты училась в музыкалке, мы столько на тебя надеялись, а ты связалась с каким-то кузнецом!
Я промолчала. Какие надежды? Я простая женщина, без высоких амбиций. Училась старательно, но гением не была. А её любимый зять, муж Светланы? Он без дела болтается, живёт на её деньги, зато умеет «прилично» одеваться. И это, по её мнению, делает его достойным?
Я люблю Дмитрия. Он крепкий, верный, как дуб. С ним я — за каменной стеной. Мне наплевать, что он не разбирается в акварелях или не носит цилиндр. Мать может хоть до хрипоты кричать — её слова для меня пустой звон. Я выбрала свою семью, и это не те, кто малюет мазню и живёт в мире грёз.
Но её слова всё равно режут. Она отреклась от нас, будто мы прокажённые. Порой думаю: как можно быть такой бессердечной? Она отвергла не только мужа — она отвергла родную дочь. И всё из-за выдуманных «правил». Но я не сломаюсь. Мы с Дмитрием счастливы, и никакие «приёмы» нам не нужны. Пусть мать прозябает в своём воображаемом мире — я выбрала настоящую жизнь.