**Дневник. Вечер.**
Годы идут, как опавшие листья в тихих переулках Выборга, унося с собой старое, принося новые мысли. Часто вспоминаю бабушек — их заботу, которая когда-то казалась навязчивой, подарки, от которых воротило нос. Лишь теперь, когда и мою жизнь коснулась осень, осознаю: это была любовь самой чистой воды. Та, что ничего не ждёт взамен, что держится вопреки всему.
Вчера пила чай у друга в его старой выборгской квартире. На столе — коробка сока с аккуратно срезанными уголками, как делали в детстве. Улыбнулась: «Что, ностальгия?» Друг вздохнул, глаза потеплели: «Бабка, понимаешь? Её рук дело». И меня накрыло. Воспоминания хлынули, как дождь по жестяной крыше, и сердце сжалось.
Припомнилось, как в школе вернулась в нашу малометражку, а бабушка Татьяна, сияя, сунула мне платьице. Простое, ситцевое, в горошек — мне, подростке, казалось, верх безвкусия. Смотрела на неё с немым вопросом, а она светилась, будто вручила бриллианты. Тогда не поняла, почему ей так радостно. Сейчас же, когда всплывает этот момент, горло перехватывает. Это был её способ сказать: «Я тебя люблю».
Бабка Татьяна жила на копеечную пенсию, но ни один праздник не проходил без подарка. Всем — пусть скромному, но чему-то. Помню, как раз за разом дарила мне наборы шпилек. Тогда злилась, находя их под ёлкой. А сейчас? Отдала бы всё, чтобы снова получить эти блестящие безделушки, обнять её и выдохнуть: «Люблю».
Другая, бабка Галина, жила книгами. Читала мне на ночь, а то и среди дня. Мне, восьмилетке, хотелось носиться по двору, а её «Преступление и наказание» казались пыткой. Но она вкладывала душу: рыдала над трагедиями, хохотала над анекдотами, даже если слышала их в сотый раз. Смех — звонкий, детский. Позже узнала: детства у неё не было — война съела. Теперь открываю её книги, вдыхаю запах пожелтевших страниц, пахнущих домом, и читаю, чтобы услышать её голос. Но осенило слишком поздно.
Мать рассказывала, как в детстве дразнила прабабку, обзывая «курочкой». Та хохотала, делала вид, что гонится за ней, но ни разу не прикрикнула. Игра, полная тепла. Вижу их смех — и сердце ноет.
По утрам в их доме пахло свежими ватрушками. Руки, изъеденные артритом, болели, но они вставали затемно, чтобы напечь пирогов. Этот запах — счастье, которое не купишь ни за какие нефтяные миллионы. Поняла, когда их уже не стало.
Мать как-то бросила: «Вы воспитывайте, а я просто любить буду». В этом и есть суть бабок из Выборга — любили без условий, без «ты должен». Их любовь — как белые ночи: тихая, без крика, но от неё не спрячешься. И только теперь осознаю, как мёрзну без их тепла.